В. Маяковский: Нежно говорил ей — мы у реки шли камышами: «Слышите: шуршат камыши у Оки. Будто наполнена Ока мышами. А в небе, лучик сережкой вдев в ушко, звезда, как вы, хорошая, — не звезда, а девушка... А там, где кончается звездочки точка, месяц улыбается и заверчен, как будто на небе строчка из Аверченко... Вы прекрасно картавите. Только жалко Италию...» Она: «Ах, зачем вы давите и локоть и талию. Вы мне мешаете у камыша идти»...
Она приехала в Советскую Россию только потому, что ей был обещан… храм Христа Спасителя. Обычные театральные помещения больше не вдохновляли Дункан. Дух великой босоножки парил очень высоко. Она хотела вдыхать не пыль кулис, а сладчайший фимиам. И обращать взор не к театральному потолку, а к куполу, напоминающему небеса. Пресыщенная зрителем (к слову, ставшем на Западе менее восторженным: ведь актрис любят до первых морщинок) — она жаждала прихожан.
Огромный, но неуклюжий храм Христа у Пречистенских ворот ей где-то за границей лично преподнес на словах наш очаровательный народный комиссар просвещения.
Право, эпитет «очаровательный» довольно точен по отношению к Анатолию Васильевичу Луначарскому. Ведь он не только управлял крупнейшим революционным департаментом, но и писал стихи, пьесы, трактаты по эстетике, говорил, как Демосфен, и предсказывал будущее, преимущественно хорошеньким женщинам, по линиям их нежных ладоней.
Да и с Господом Богом (с настоящим, с Саваофом) у него, как известно, в недалеком прошлом был флиртик.
Соблазненная храмом Христа Спасителя, Айседора Дункан не то что приехала к нам, а на крыльях, как говорится, прилетела.
И очень рассердилась: очаровательный нарком надул ее. Вероятно, потому, что слишком смело, без согласования с политбюро, раздавал храмы босоножкам.
Я потом весело сочувствовал Айседоре:
— Ах, бедняжка, бедняжка, в Большом театре приходится тебе танцевать! Какое несчастье!
Но ей было не до смеха.
Анатолий Мариенгоф "Мой век, моя молодость, мои друзья и подруги"
Не помяни нас лихом, революция. Тебя встречали мы какой умели песней. Тебя любили кровью — Той, что течет от дедов и отцов. С поэм снимая траурные шляпы, — Провожаем.
После битвы, когда склонясь на меч и чуть дыша От напряженья ярости и жажды, Сидел я, подошел какой-то лорд, Нарядный, как жених, и свежебритый, Как поле после жатвы. Он держал Меж пальцев склянку с мускусной струею, Вертел в руках, и нюхал, и чихал, И нес какой-то вздор, и улыбался... ...Так щебеча, он мимоходом, вскользь Потребовал, чтоб я вам выдал пленных. Я знаю, это право королей, Но я взбешен был этим попугаем, И раны о себе давали знать - Ей-богу, я не помню, как ответил, Что выдам пленных или не отдам, Но я утратил самообладанье. Он был прилизан и благоухал, И рассуждал, как барышня, о пушках И ранах, и хвалил мне спермацет Как лучшее лекарство от контузий. Он очень сожалел, что из земли Выкапывают гадкую селитру, Которая цветущим существам Приносит смерть или вредит здоровью, И уверял, что, если б не стрельба, Он сам бы, может быть, пошел в солдаты. Понятно, что на эту ерунду Не мог я отвечать ему серьезно, Чего прошу мне не вменять в вину, Чтоб неприятность с этим господином Не стала разделяющей стеной Меж вашим троном и моей любовью.
"Верили в такое неписанное правило: если китайское судно шло в море в одном направлении с каким-либо иностранным кораблем, капитан делал все возможное, чтобы пресечь путь следования чужого корабля, хотя бы это грозило столкновением и гибелью.
Китайский моряк шел на подобный риск, потому что, по его глубокому убеждению, злые духи неотступно преследовали его судно. Если же оно пересекало дорогу большому кораблю, то злые дух небрасывались на этот последний как на более ценную добычу и оставляли в покое китайцев".